В каком мире нам предстоит жить?

Панарин Александр Сергеевич

Доктор философских наук, профессор, заведующий кафедрой политологии философского факультета МГУ, директор Центра социально‑философских исследований Института философии РАН.
Геополитический прогноз, сделанный в 1997 году

«Безграничный рост» и «пауза прогресса»

Специфика геополитической ситуации для России на рубеже ХХ‑XXI веков связана с тремя обстоятельствами.

1. В эпоху новых геополитических напряжений, вызванных «пределами роста», Россия вступила крайне ослабленной, не всегда способной отстаивать свои законные интересы.

2. Показатели экономического и демографического освоения территории России по сравнению с большинством стран выглядят достаточно низкими. Чем меньше демонстрирует Россия способность к эффективному освоению своего огромного пространства, тем больше у ее соседей складывается впечатление «незаполненного вакуума», который можно попытаться заполнить.

3. Судьба постиндустриального общества как глобального феномена сегодня в значительной мере зависит от судеб России. Сильная, геополитически защищенная Россия, не оставляющая шансов любителям новых геополитических переделов, объективно будет способствовать ускорению перехода от индустриального общества к постиндустриальному и связанной с этим смене самой парадигмы развития. Напротив, слабая, геополитически «рыхлая» Россия может послужить подспорьем устаревшей модели индустриального развития, основанной на расточительном использовании природных ресурсов и территорий.

Наряду с этой глобальной значимостью России в векторе исторического времени необходимо осознать и ее значимость в пространственном геополитическом векторе. Вопрос состоит в том, может ли быть обеспечена стабильность и в пространстве Евразии, и в мировом масштабе без участия России как полноценного субъекта мировой политики?

В нашу эпоху геополитическая защищенность страны связана не только с ее собственной способностью к самозащите, но и с оценкой ее значимости, ценности со стороны других влиятельных субъектов мировой геополитики. По всей видимости, в мире еще не сложился баланс оценок относительно действительной роли России. Влиятельные субъекты мировой геополитики еще не определились в том, что для них опаснее: возможное возрождение России как региональной (а тем более мировой) сверхдержавы или предельное ослабление России, более не способной служить геополитическим противовесом между Востоком и Западом, Севером и Югом. Эта неопределенность не меньше затрудняет оценку будущего геополитического положения России, чем противоречивость ее собственного поведения на мировой арене.

Для геополитического прогнозирования важно найти соотнесенность трех уровней рассмотрения:

– уровня долговременных геополитических императивов, связанных со спецификой российского пространства (географической, исторической, социокультурной);

– уровня внутренней геополитической динамики, связанной с неравномерностью экономического и демографического развития регионов, с образованием новых государств, с новыми формами самосознания народов;

– уровня мировой (глобальной) динамики, связанной, с одной стороны, с неравномерностью мирового развития, с другой – с глобальными проблемами, диктующими смену общей парадигмы планетарного развития.

«Конфликт цивилизаций» или «принцип договора»?

Базовыми принципами геополитики являются не столько вариативные факторы, меняющиеся вместе с прогрессом, сколько некоторые «инварианты», связанные со статусом государства в географическом измерении. Независимость коллективных субъектов (народов и государств) от географического пространства может возрастать в перспективе прогресса, но она никогда не становится полной: география – это такой тип наследственности, который можно облагородить, но нельзя полностью изменить.

Время геополитического освоения пространства представляет существенно иной тип, нежели время его экономического, технологического, информационного освоения. Время геополитики является межформационным. Не случайно аналитики отмечают поразительную преемственность геополитических устремлений дореволюционной России и СССР, несмотря на разительные отличия их по остальным параметрам – политическим, экономическим, культурным.

С. Джоунс предложил следующую классификацию политико‑государственных границ: природные, этнические, договорные, геометрические, силовые. Если говорить о природных границах, то российские историки не раз подчеркивали равнинный характер отечественного пространства. Огромность евразийской равнины в значительной мере предопределила огромность российского государства и известную однотипность административно‑управленческих решений. Спрятаться и изолироваться в евразийском пространстве негде; оно ставит народы, его населяющие, перед дилеммой: либо тесный союз и общность исторической судьбы, либо нескончаемая вражда. С этим в значительной степени связана условность этнических границ.

Стабильность, основанная на модели этнического сепаратизма, в нашем пространстве маловероятна. Поэтому давно уже, со времен первых московских царей (XV‑XVI вв.), формируется модель жизнеустройства, основанная на суперэтнических универсалиях. Причем настоящей стабилизации российская цивилизация достигла тогда, когда был найден modus vivendi для православных и мусульманских народов. Народы‑язычники чаще всего просто принимали православие и ассимилировались. Здесь больше действовал принцип монолога и социокультурного доминирования со стороны русских, чем диалога и партнерства, хотя монологичность почти никогда не приобретала характер жесткого подчинения и колониальной эксплуатации. С язычниками русские достигали согласия на чисто бытовом уровне, совместно осваивая суровые пространства и обмениваясь хозяйственным опытом.

Настоящим испытанием объединительных возможностей российской цивилизации стало столкновение с мусульманским миром. По сути дела, в России был поставлен эксперимент всемирно‑исторического значения: он касался возможностей устойчивого синтеза народов, принадлежащих к разным цивилизационным традициям, но обреченных историей и географией на совместное проживание. Этот эксперимент для своего времени в целом удался, что обеспечило цивилизационную и геополитическую стабильность в масштабах шестой части земного шара.

Сегодня в мире активно действуют силы, готовые перечеркнуть этот опыт и взять на вооружение теорию «конфликта цивилизаций». Можно смело сказать: стратегия дестабилизации России, осуществляемая в форме нового противопоставления славяно‑православного и тюрко‑мусульманского начал, только на первый взгляд кажется предназначенной для одной России. На самом деле речь идет о судьбе принципа, имеющего глобальное значение. Если постсоветское пространство, а затем и пространство самой Российской Федерации будут окончательно расколоты под предлогом этноконфессиональной несовместимости мусульман и немусульман, это будет означать стратегический проигрыш для земной цивилизации в целом.

Российская геополитика в корне не может строиться по принципу этноконфессиональных размежеваний и противопоставлений: «чистых» этносов и конфессионально «чистых» ареалов в нашем евразийском пространстве не существует. Особенность российского цивилизационного пространства состояла в том, что дифференциация типов социального поведения была связана не столько с этническими и конфессиональными различиями, сколько с сугубо социальными противостояниями: центр – провинция, промышленные регионы – аграрные, элиты – массы. Политическая история России отмечена многозначительным парадоксом: цивилизационный принцип договора в отношениях между этносами и конфессиями здесь сложился раньше, чем на Западе, тогда как между собственно социальными группами (классами) архаичные принципы силовой политики сохранялись слишком долго.

Не меньшее значение, чем договорный характер славяно‑тюркского общежития, имеет и геометрическая рациональность геополитического пространства России. Только в условиях целостности этого пространства геометрические линии между Востоком и Западом (Тихим океаном и Атлантикой), Севером и Югом делаются кратчайшими, наименее затратными в инфраструктурном отношении. Как пишет академик Н. Н. Моисеев, «самый короткий, быстрый и дешевый путь, связывающий Тихоокеанский и Атлантический регионы, лежит через Россию. Переоценить этот фактор нельзя... А Северный морской путь в два раза сократит дорогу из Европы в Японию и Китай. Он не только в два раза короче, но и в 1,6 раза дешевле других путей».

Эта геометрическая рациональность также относится к долговременным факторам геополитической преемственности, формирующим устойчивую конфигурацию российского пространства.

Парадоксы вестернизации

Современные страны можно классифицировать по тому, каково соотношение эндогенных (внутренних) и экзогенных (внешних) факторов в их развитии. Действует и общий принцип: изоляция и замкнутость препятствуют нормальному развитию. Решающий поворот в этом плане осуществил Петр I: прорубив окно в Европу, он не только вывел старую Московию из политической изоляции, но и открыл такие факторы социального обновления, как межкультурный контакт и инновационные заимствования. Петру I в значительной мере удалась его попытка «перевода» России из Азии в Европу. Удалась потому, что Россия и Европа как партнеры, вступившие в свой первый диалог, не представляли собой взаимно отчужденных монолитов.

С одной стороны, двойственная природа России, включающая и азиатское, и европейское (греко‑православное) начала, предопределила возможность внутренней динамики, связанной с изменением баланса между ними в пользу Европы. С другой стороны, сама Европа не представляла собой политического и культурного монолита и потому обладала возможностью аналогичной внутренней динамики. Если бы перед Петром I стояла спаянная в единый блок, монолитная Европа, ему не удался бы ни выход к Балтийскому морю, ни прием в «европейский дом» на разумных партнерских началах. Россия была бы отброшена назад в Азию, и структура мира уже тогда стала бы биполярной, отмеченной противостоянием двух враждебных монолитов.

Здесь мы видим главный геополитический парадокс вестернизации: последняя удавалась постольку, поскольку стратегия Европы в отношении не‑Европы была плюралистичной, соответствующей внутреннему разнообразию самой Европы. Современный опыт объединенного, консолидированного Запада, удачный во многих сферах, настораживает в чисто геополитическом отношении. Геополитическое мышление Запада утрачивает свой творческо‑плюралистический характер, становясь все более одновариантным.

Затруднения новейшей вестернизации в России, с одной стороны, связаны с тем, что после всех чисток большевизма европейские начала российской культуры оказались ослабленными, а с другой – с тем, что сам Запад стал менее открытым внешнему миру, менее плюралистичным. Его интеграция наряду со статусом победителя в холодной войне в значительной мере предопределила догматизацию и милитаризацию западного геополитического мышления. В ряде случаев Запад заявляет о себе как геополитический субъект, ставящий других перед жесткой дилеммой: принятие его условий или безоговорочная капитуляция. Между тем он же породил в остальном мире великую мечту о справедливом мировом порядке, основанном на равноправном партнерстве. Это противоречие между возросшими ожиданиями незападных народов, ориентирующихся на уважительный диалог, и тенденциями к догматизации западного мышления, теряющего способность к такому диалогу, наталкивает на вывод, что волна вестернизации, захватившая все постсоциалистическое и постсоветское пространство, неминуемо пойдет на спад. По всей видимости, начало XXI века ознаменуется новой фазой антизападной волны.

Перед лицом такой перспективы следует оценить возможные варианты поведения западной цивилизации. Наиболее вероятный сценарий связан с продолжением нынешней линии «наступления по всему фронту» (в том числе в форме наступления НАТО), с дальнейшей консолидацией Запада как системы, противостоящей не‑Западу и по логике этого противостояния обретающей все более милитаристские черты. В предельном своем выражении эта тенденция ведет к третьей мировой войне.

Дело в том, что демонтаж России как страны, искони поддерживающей геополитический баланс между Востоком и Западом, означал бы в обозримой перспективе «китаизацию» всего евразийского материка. Поэтому те, кто задумывает такой демонтаж России, вынуждены будут пойти и на соответствующий демонтаж Китая.

Соответствующий порог сдерживания ослабляется тем, что в обоих случаях речь пойдет не о войне в традиционном смысле слова, а об употреблении более тонких технологий разрушения противника: вестернизации и подкупа центральной элиты, поощрения этнического сепаратизма и тотальной регионализации, массового нравственного разложения. Сегодня некоторым геостратегам из НАТО не хочется осознавать неоспоримость логики: демонтаж России неизбежно приведет к необходимости и демонтажа Китая. Но такое осознание крайне важно: оно поможет предотвратить тотальную геополитическую катастрофу.

Наступление НАТО на Восток – факт не только военно‑стратегический. Это и многозначительный цивилизационный симптом: тотальная интегрированность Запада, возглавляемого США, ведет не к победе, а к банкротству европейской идеи в мире.

Односторонняя вестернизация российской внешней политики, утратившей способность к балансированию, обернулась для России не успехами, а просчетами и поражениями. По всем критериям продолжение такой политики в будущем веке неминуемо приведет к глобальной катастрофе.

Каковы же возможные альтернативы сегодняшнему разрушительному политическому курсу?

1. Россия и Запад наращивают «геополитический плюрализм». Россия восстанавливает свой геополитический капитал, одновременно упрочивая связи со своими традиционными союзниками и партнерами на Ближнем Востоке, в Центральной Азии, на Тихом океане, не уходя в то же время от активной европейской политики. Запад со своей стороны восстанавливает способность к плюралистическому поведению посредством усиливающейся дифференциации позиций своих основных регионов: Северной Америки, Атлантической Европы, Центральной Европы. Обретенные таким образом гибкость и поливариантность препятствуют реставрации двухблокового мышления, ориентированного на тот или иной вариант «конца истории» (окончательной победы одной из сторон).

2. В ответ на игнорирование Западом законных геополитических интересов России и общей неудачи западнически настроенных реформаторов в России приходит к власти антизападническая, антилиберальная коалиция. Она круто поворачивает курс внешней политики на Восток, на союзничество с неудобными Западу режимами – и по возможности на прочный альянс с Китаем. Эта политика в мировоззренческом и идейном плане подкрепляется альтернативным вариантом постиндустриального общества, более соответствующим духу незападных цивилизаций. В мире постепенно кристаллизуется проект информационного общества незападного типа, посредством которого Россия и другие страны «вторичной модернизации» избавляются от комплекса неполноценности. Вместо эпигонской концепции «догоняющего развития» они берут на вооружение концепцию «опережающего развития», в рамках которой классическое индустриальное наследие рассматривается как помеха смелым инновационным скачкам.

Одно из направлений такого скачка – критика «цивилизации заменителей», культ натуральных продуктов и естественных образцов. Учитывая богатство своих природных ресурсов, Россия могла бы усмотреть в этом реванше естественного над искусственным шанс и выхода на рынки богатых стран – потребителей натуральных изделий, и создания альтернативного проекта постиндустриального будущего. Миф новой, «натуральной», экономики мог бы стать основой воссоздания мощного сибирского мифа русской культуры. Сибирский миф не раз выручал Россию в труднейшие времена, последний раз это произошло осенью 1941 года. Сегодня сибирский миф мог бы сыграть роль идейной основы для поворота России к союзу с Китаем. Экономика натуральных продуктов требует не только изобилия сырья, но и изобилия рабочих рук. На этой базе мог бы сложиться экономический и геополитический союз России и Китая, в рамках которого эти страны обогащали и дополняли бы друг друга.

В целом можно сказать: главной опасностью для стран, принадлежавших к бывшему «второму миру», является перспектива их выталкивания в «третий мир». Поэтому их геополитическая стратегия в ближайшую четверть века наверняка будет представлять «геополитику развития», связанную с поиском путей роста и эффективных альтернатив тенденциям деиндустриализации. Чем более Запад демонстрирует свою готовность воспрепятствовать восстановлению постсоветского пространства – необходимому условию экономического развития России и стран СНГ, – тем более вероятно, что «геостратегия развития» в ближайшем будущем будет формироваться как антизападная.

Кризис либерализма и этносуверенитеты

Для долгосрочного геополитического прогнозирования необходимо сопоставить несколько перспектив. Ясно, что генеральной перспективой является развитие: оно представляет собой способ существования человечества как вида. Поэтому основным критерием при сопоставлении различных геополитических сценариев, несомненно, является критерий развития.

Геополитические условия формирования новых независимых государств на территории СНГ – это одно; условия для быстрого социально‑экономического развития соответствующих регионов – это другое. Процесс производства власти новыми политическими элитами и процесс развития по экономическим, социальным и культурным критериям отнюдь не всегда совпадают. Но политическим элитам стран СНГ необходимо было убедить население в неизбежности такого совпадения. Для этого был взят на вооружение миф об эксплуатации Россией других народов. В частности, подобный миф активно использовался националистами Украины. Населению внушали, что неудовлетворительное состояние экономики этой бывшей «житницы СССР» связано с тем, что ее богатства расхищались «имперским центром». Достаточно освободиться от «хищника», как социально‑экономическая ситуация мгновенно изменится. Она в самом деле изменилась, но – к худшему.

Второй миф – об автоматическом повышении статуса народов при выходе их из поля геополитического притяжения России. Здесь скрыт определенный софизм: статус народа смешивается со статусом политических элит. Бывший первый секретарь ЦК компартии той или иной республики, ставший президентом независимого государства, в самом деле повышает свой статус. Отделение от Москвы автоматически превращает вторых лиц государственной иерархии (ибо первые лица находились в Москве) в первых. С народами дело обстоит сложнее. Статус украинского народа как составной части славянского триумвирата в бывшем СССР следует сопоставить с его возможным статусом в Центральной Европе, которая сегодня формируется под эгидой объединенной Германии. Украину, бесспорно, ожидает статус маргинального государства в геополитической системе Центральной Европы. Это предопределяется многими факторами: господством в Центральной Европе германского этнического элемента, экономическим отставанием Украины, несходством культурной традиции. Украину буквально тащат в чужой дом. Разумеется, само понятие своего и чужого дома может восприниматься всего лишь как метафора, если предполагать, что процессы экономической интеграции, модернизации, международного разделения труда являются культурно нейтральными. Многое, однако, заставляет в этом усомниться. Турцию до сих пор не принимают в ряд институтов ЕС по причине ее цивилизационной инородности романо‑германскому миру. Следовательно, «европейский дом» отнюдь не является чисто технологической конструкцией, скроенной по меркам одной только социально‑экономической рациональности. Он включает неформальные, непроговариваемые компоненты. Но при анализе будущего статуса народа в тех или иных геополитических новообразованиях их необходимо «проговаривать», дабы не сеять трагических заблуждений и иллюзий.

Статус народа в том или ином цивилизационном ареале дает определенные гарантии, то есть относится к критерию устойчивости. Следует прямо сказать: по этому критерию Украина и Белоруссия явно выигрывают в геополитическом союзе с Россией и, напротив, резко понижают свой статус, будучи вовлеченными в чуждую для них романо‑германскую систему.

Несколько иной расклад получается при рассмотрении отношений России с другими частями постсоветского пространства – Закавказьем и Центральной Азией. По критериям развития мы и здесь видим явный регресс в результате постсоветских геополитических сдвигов. Дистанцирование от России ознаменовалось для этих регионов не только резким падением уровня жизни в результате экономической дезинтеграции. Оно привело также к заметной архаизации всего образа жизни народов, включая и собственно политические показатели.

Возврат к авторитарно‑патриархальной модели социального устройства и сужение пространства автономной личности – вот наглядные симптомы этого процесса.

Теперь уже можно сделать вывод: отступление России в Закавказье и Центральной Азии стало отступлением европейской идеи перед азиатской, сужением ареала европейского Просвещения. Холодная война искажала наше видение: противоборство либерализма и коммунизма воспринималось как главный и «окончательный» мировой конфликт. И только теперь мы начинаем понимать, что этот конфликт был формой идейно‑политической дифференциации внутри европеизма. С этой точки зрения конфликт между СССР и Западом можно сравнить с Пелопоннесской войной между Афинами и Спартой. Спартанский коллективизм и афинский индивидуализм развертывались в рамках общих универсалий греческой цивилизации, ослабление которой дало новый шанс Востоку. Понятно, почему Запад мог разыгрывать «мусульманскую карту» в противоборстве с СССР как сверхдержавой. Непонятно, почему он продолжает разыгрывать ее против России. Отступление России в тюрко‑мусульманском ареале означает не победу западноевропейской версии Просвещения над коммунизмом, а поражение Просвещения как такового, вытесняемого мусульманской допросвещенческой архаикой.

Статус той или иной державы в определенном регионе мира, несомненно, связан с ценностью той культурной системы, которую она олицетворяет сама и распространяет в окружающем пространстве. С этой точки зрения геополитика становится гуманитарной наукой. Гуманитаризация геополитики, как и гуманитаризация экономических и социологических дисциплин, осуществляется по мере осознания культурных детерминант общественной жизни. С учетом этого резкое снижение статуса России как традиционного проводника европейского Просвещения в Евразии – факт настораживающий.

Необходимо поставить вопрос: почему коммунистической России удалась роль просвещенческого центра Евразии, а посткоммунистической России, выступающей с либеральными лозунгами, это явно не удается, как не удается это и западному либерализму?

Думается, главная причина здесь коренится в том, что современный европеизм, провозгласивший «конец истории», разучился вдохновлять человечество большими историческими перспективами. Он все больше обращается к «избранным», объявляя остальных «неадаптированными», а значит – безнадежными.

В постсоветском пространстве либерализм выступил в значительной мере как идеология реставрации, так как вместо обанкротившегося коммунистического эксперимента он предложил возврат к капитализму. В Западной Европе такой реставрационный ход никого не шокирует, так как капитализм там со времен Просвещения отождествляется с естественным состоянием, а «экономический человек» – с естественным человеком. Но в не‑западных цивилизационных ареалах капитализм и либерализм вовсе не воспринимаются как естественные. Напротив, зачастую они оцениваются как импортированные феномены, навязываемые остальному миру в корыстных экономических и геополитических целях.

Если в ближайшем будущем в европейской и мировой культуре не произойдет новой реабилитации истории – открытия новых формационных возможностей человечества, то поражение Просвещения представляется неминуемым. На месте больших суперэтнических пространств будут формироваться малые этнические пространства, плохо совместимые друг с другом, заряженные перманентной конфликтностью. Вместо людей, готовых к определенным жертвам и самодисциплине во имя будущего, то есть к накоплению в широком смысле слова, станут задавать тон сиюминутно ориентированные люди, временщики и прожигатели жизни, не способные выстраивать иерархию целей, интерпретирующие либерализм исключительно как потакание безудержному гедонизму и реабилитацию вседозволенности.

Все это порождает парадокс, с которым уже сегодня сталкивается мировая цивилизация: современность, лишенная строгой нормативной базы и большой исторической мотивации, становится разлагающей средой, и при столкновении более «современных» обществ с архаичными зачастую выигрывают и в дальнейшем будут выигрывать последние.

Дискредитация России в Евразии связана с тем, что Россия не смогла расстаться с коммунизмом самостоятельно, на основе собственной культурной традиции, не смогла противопоставить ему новую большую формационную идею. Начав задыхаться в объятиях обанкротившегося коммунизма, Россия снова обратилась за помощью к Западу, подтвердив тем самым его социокультурное превосходство над собой, его гегемонию. Именно эта гегемония в области духа и ценностей предопределила и геополитическую гегемонию Запада по отношению к постсоветской России.

Поэтому надо прямо сказать: сохраняя свою духовно‑идеологическую зависимость от Запада и разделяя с ним его неверие в Историю и в возможность нового планетарного формационного сдвига, Россия не сможет восстановить свою роль интегрирующего центра в постсоветском пространстве. Сразу после 1991 года Россия не ставила перед собой такой цели: она надеялась раньше других стран СНГ и даже в обход их попасть в «европейский дом», предоставив оставшиеся части постсоветского пространства их собственной судьбе. Однако эта геополитическая безответственность дорого обошлась России. Ее не только не приняли в «европейский дом», но и пытаются осуществить ее блокаду и изоляцию в самом постсоветском пространстве, организованном на антироссийской основе. Тем самым Россию возвращают к необходимости заново определить свою геополитическую позицию в Евразии.

Перед фактом глобального вызова

Рассмотрим два возможных сценария: Россия в условиях отсутствия большой формационной идеи и при ее наличии.

1. Мы исходим из того, что элиты вновь образованных государств не могут вести себя в духе перманентно длящегося статус‑кво. В условиях явно ухудшающегося социально‑экономического положения им придется изобретать мобилизующие политические мифы, которые не смогут не носить антироссийского характера. Ведь и сам процесс формирования новых суверенитетов является процессом дистанцирования от России, выходом из сферы ее влияния. В то же время ресурсная и инфраструктурная зависимость от России в большинстве случаев сохраняется. Отсюда стратегия новых правительств: претензия на экономическую и нередко военную помощь России при повсеместной готовности обвинить ее в империализме и гегемонизме.

Положение осложняется тем, что почти все новые государства сами являются полиэтническими. В геополитическом плане их население можно классифицировать по трем типам: титульный этнос, нетитульные этносы, русскоязычная группа. Титульные этносы, даже проигрывая по реальным показателям качества и уровня жизни, могут утешаться тем, что их политический и культурный статус повысился в условиях обретенного государственного суверенитета, чего не скажешь о двух других типах населения. В составе большого государства, в котором этническое самосознание отступало перед «общесоветским», а языком межнационального общения был русский, статус этнических меньшинств, не говоря уже о русскоязычных проводниках политики и культуры центра, был несравненно более удовлетворителен. До какого‑то времени Россия всего этого может не замечать, поддерживая выгодный и новым государственным элитам, и их зарубежным союзникам на Западе и на Востоке принцип государственной целостности и территориальной неделимости новообразованных государств. Но поскольку ни сами эти государства, ни их могущественные покровители в дальнем зарубежье не довольствуются простым статус‑кво, а усиливают свою антироссийскую политику, то дальнейшая геополитическая пассивность России становится просто преступной.

России придется отдавать себе отчет в том, что большинство вновь образованных государств постсоветского пространства идут к тому, чтобы стать националистическими диктатурами. Эти диктатуры будут создавать нестабильность, проявляющуюся в нескольких формах:

– в форме подавления и нарушения прав русскоязычного населения и других нетитульных этносов;

– в форме учащающихся разборок и войн между собой;

– в форме создания враждебных России «осей» и коалиций (примером чему может служить наметившаяся ось: Киев – Тбилиси – Баку – Ташкент).

Российскому правительству следует осознавать, что «позитивных нейтралитетов» в постсоветском пространстве быть не может. Хрупкое равновесие переходного периода закончится либо тем, что восторжествует идея воссоединения постсоветского пространства, либо тем, что победят центробежные силы с максимальным конфронтационным креном в сторону России. Если возобладает модель националистических диктатур, у России не останется другого пути, как самой стать националистической диктатурой. Это будет означать окончательное поражение России и пресечение традиций высокого Просвещения и связанных с ними тенденций к образованию единого цивилизационного пространства – экономического, политико‑правового, информационно‑образовательного. В долгосрочном плане – это путь войн.

На Западе сегодня очень боятся восстановления постсоветского пространства. Но не следует ли больше опасаться его тотальной милитаризации, грозящей войной «всех против всех»? Россия, превращенная в националистическую диктатуру, с легкостью могла бы дестабилизировать положение во всех государствах СНГ, используя многочисленную русскоязычную диаспору и недовольство нетитульных этносов, требующих автономии или даже отделения.

Словом, выталкивая Россию из общей системы европейской безопасности и понижая ее статус как неевропейской державы, Запад на самом деле способствует архаизации поведения самой России и сужению ареала европеизма в современном мире.

2. Вторым возможным сценарием является восстановление постсоветского пространства на базе новой формационной идеи. Насущность формационного прорыва диктуется не только необходимостью преодоления того реванша варварства, который проявляется в так называемом «столкновении цивилизаций», чреватом новой этноконфессиональной нетерпимостью и всеобщей дестабилизацией. К формационному прорыву обязывают и формы вызова, которые получили название глобальных проблем современности. Нам представляется, что именно России суждено стать родиной новой формационной идеи. Ее побуждает к этому та геополитическая ситуация, в которой она сегодня оказалась. Риски, связанные с обострением глобальных проблем, которые сегодня глубоко осознаются Западом, носят все же более долгосрочный характер, тогда как геополитический риск, напрямую затрагивающий само бытие России, требует решения уже сегодня.

Наша гипотеза состоит в том, что и тот и другой типы риска связаны с потребительской моралью как главным источником социально безответственного поведения. Современный западный либерализм не способен противопоставить этой морали позитивной альтернативы. Более того, он ее легитимирует в качестве специфической для современных масс формы эмансипации. На самом же деле безответственный потребительский гедонизм бросает вызов природе и культуре. Порожденная им «революция притязаний» оказывает невыносимое давление на природу, воспринимаемую только как кладовую богатств, которую предстоит поскорее опустошить. И такое же давление она оказывает на ткань социальных отношений.

В целом победа потребительского принципа проявляется в форме тройственного вызова. Во‑первых, это наступление агрессивной «технической среды» на природную среду. Это наступление выражается в непрерывно ухудшающихся показателях экологической статистики. Во‑вторых, это наступление «экономической среды» на социальную, проявляющееся в тенденциях свертывания социальных программ и механизмов социальной самозащиты населения под предлогом их экономической расточительности. В‑третьих, это наступление обезличенной массовой культуры на национальные традиции, сужающее культурное многообразие мира.

Применительно к России сюда следует добавить специфическую форму геополитического вызова. Здесь геополитика пересекается с социальной антропологией. Пора понять, что те или иные геополитические системы поддерживаются соответствующими типами культуры и личности. Сегодняшний геополитический кризис во всем постсоветском пространстве связан с тем, что это пространство не может быть удержано человеком потребительского типа. Именно потребительская психология продиктовала новой российской политической элите сомнительное геополитическое решение: поскорее избавиться от наиболее «тяжелых» частей евразийского пространства и перенести «облегченную» таким образом Россию в «европейский дом». Но оказалось, что евразийское пространство обладает известной принудительностью: его нельзя произвольно делить на части (оставленные части ведут себя не нейтрально, а агрессивно) и из него невозможно мигрировать. Как только в России осуществилась социокультурная революция, приведшая к преобладанию потребительской морали, геополитические показатели качества жизни, связанные со стабильностью, безопасностью, этнической и конфессиональной уживчивостью, стали катастрофически ухудшаться.

Перед Россией и другими странами СНГ возникла дилемма: либо найти способ преодоления безответственной потребительской морали, либо окончательно опуститься в пучину геополитического хаоса и соскальзывания в «третий мир». Существуют в конечном счете только два способа предотвращения этого: или отступление в авторитарно‑фундаменталистскую архаику, или восхождение к новой форме цивилизованности постпотребительского типа. С этой точки зрения постсоветское пространство делится на две части: одна тяготеет к первому варианту, предлагаемому, в частности, мусульманским фундаментализмом, вторая ищет новое формационное решение, связанное со становлением культуры не доэкономического, а постэкономического типа.

Особенностью российской культуры является то, что в ее традиции нет сколько‑нибудь надежных опор для фундаменталистского решения. Поэтому ей придется искать принципиально иной тип решений, связанный с открытием новой формационной перспективы и новых суперэтнических синтезов. Модель устойчивого развития невозможно осуществить иначе как путем восстановления постсоветского пространства. Без этого ни устойчивости, ни развития не получится. Драма России в том, что она в целом уже, безусловно, переросла такую архаическую форму межэтнической интегрированности, какой является империя с ее силовыми способами собирания пространства, но новую, альтернативную форму, связанную с постиндустриальным формационным сдвигом, еще не выработала. Как уже отмечалось, она привыкла новые формационные идеи черпать на Западе. Но сегодня Запад как поставщик таких идей, кажется, иссяк. Новая формационная инициатива, являющаяся альтернативой и архаической фундаменталистской инициативе, и либеральной версии статус‑кво, должна исходить от России, у которой просто нет иного выхода.

Сегодня под угрозой оказался демографический и социокультурный потенциал России, что вызвано демонтажем социальных программ и другими формами «шоковой терапии». Следовательно, составляющей новой формационной инициативы должна стать социальная идея. Она не может принять форму реставрированного социализма, но она столь же несовместима и с концепцией реставрированного капитализма, к которой, кажется, склоняется большинство наших реформаторов. С капитализмом ее может лишь частично роднить только такая активизация социальной политики, которая с известных позиций интерпретируется как инвестиции в человеческий капитал. Но одного экономического подхода явно недостаточно. Отстаивание социальных начал перед натиском «экономической среды» должно обрести форму новой культурной идеи, связанной с ценностными приоритетами.

Не менее значимой является и дилемма, касающаяся выбора между народным и номенклатурным капитализмом. Капитализму на Западе так и не удалось осуществить классический либеральный идеал самодеятельного гражданского общества. Экономическая самодеятельность в форме предпринимательства оказалась уделом меньшинства, а на долю большинства остался статус манипулируемых потребителей. Противопоставление самодеятельной морали, связанной с самодисциплиной, и морали потребительской является сегодня одним из факторов социокультурной динамики мира.

В России положение усугубляется тем, что занявший господствующие позиции номенклатурный капитализм одновременно проявляет себя и в качестве компрадорского капитализма, торгующего национальными интересами. В результате возникает возможность объединения социальной, народно‑предпринимательской и патриотической идей в единую оппозиционную силу. Хрупкое внутриполитическое равновесие, характеризующее ситуацию в России в период 1991‑1997 годов, объясняется и сохраняющейся двусмысленностью реформационного процесса: то ли он связан с внутренними факторами, самостоятельным переходом России от тоталитаризма к демократии, то ли с факторами внешними, определившимися в результате поражения СССР в холодной войне с Западом. Самосознание нынешней России медленно, но неуклонно эволюционирует от первого варианта ко второму.

Народной антитоталитарной, демократической революции в России не произошло. Ее подменила инициированная сверху номенклатурная приватизация. Новое геополитическое наступление Запада на Россию (олицетворяемое продвижением НАТО и не только этим) готовит почву для массового патриотического движения, которое всегда лучше удавалось в России, чем собственно демократическое. Для того чтобы это движение не обрело ретроградно‑реставрационные или изоляционистско‑националистические формы, также необходима новая формационная идея. Суть ее в конечном счете сводится к тому, чтобы сформировать и активизировать такой тип личности, который оказался бы способным к новому расширению своего пространственного ареала. Прежние социальные типы, явившиеся в образе «технического человека», «экономического человека», «массового потребителя», сегодня уже обнаружили свою неспособность к длительному историческому существованию. Порожденные ими глобальные проблемы указывают на тенденцию нового сужения пространства‑времени, отпущенного человеку на Земле.

Каким же должен стать новый формационный тип, которому суждено преодолеть эту тенденцию и перерешить человеческую судьбу в духе возрожденного исторического оптимизма?

Пространство и историческое время

Обострившееся геополитическое соперничество, поползновения к новому переделу мира как раз свидетельствуют о том, что прежний формационный тип уже переполнил свою экологическую нишу и, будучи неспособным к качественному обновлению, прибегает к стратегии социал‑дарвинизма. Эти тенденции к социал‑дарвинизму как свидетельства банкротства прежнего формационного типа проявляются и в социально‑экономической сфере (апологетика чистого рынка, без элементов социального государства), и в геополитике (новые переделы мира), и в культуре (постмодернистское развенчание культурных и моральных норм в духе теории никем не регулируемого «естественного отбора»).

Парадокс долгосрочных геополитических проектов состоит в их обесценивании на путях прорыва в иное историческое время, где прежние пространственные ограничения и пределы потеряют смысл. Можно сколько угодно заниматься геополитической бухгалтерией, сводя балансы утраченных и обретенных земель и морей, территорий‑мостов и территорий‑проливов, но несомненно одно: долгосрочный геополитический прогноз, касающийся «логики пространства», невозможен без учета логики исторического времени.

Здесь хотелось бы упомянуть об одном настораживающем парадоксе современного либерализма. Если идеологии, выросшие из Просвещения, неизменно исходили из преимуществ единого большого пространства перед малыми, этническими, то современный либерализм не стесняется в конъюнктурных политических целях разрушать большие цивилизованные пространства, когда они кажутся ему прибежищем враждебных сил. Характерно то, что сегодня США используют против России тот же самый прием, какой «демократическая» Россия в 1990‑1991 годах использовала против СССР: «берите столько суверенитета, сколько сможете взять». Даже марксисты, которых трудно заподозрить в избытке осторожности и исторической ответственности, предпочитали сохранение единых крупных государств и единых пространств. Нынешняя Россия на собственном горьком опыте убедилась, что тактика двойных стандартов заводит в тупик. Поощряя этносуверенитеты как таран против коммунизма, она теперь имеет дело с ними уже в качестве внутренней враждебной силы, способной расколоть и взорвать и то, что осталось на ее долю от бывшего СССР.

Нет сомнения, что с подобным процессом предстоит столкнуться и Западу, хотя сегодня этнические и государственные границы в его ареале в основном совпадают. Во‑первых, даже субэтносы в определенных условиях способны политизироваться и потребовать суверенитета. Во‑вторых, огромный демографический наплыв с Юга на Север (арабы из стран Магриба во Франции, мексиканцы и пуэрториканцы в США, выходцы из Юго‑Восточной и Дальневосточной Азии в большинстве западных стран) готовит этнические и конфессиональные дисбалансы уже в обозримом будущем. Если великие суперэтические, просвещенческие по своему происхождению синтезы разрушаются и дискредитируются из конъюнктурных политических соображений – с целью ослабить конкретного противника, то эффект бумеранга, несомненно, сработает.

Выше уже отмечалось, что главная творческая удача российской цивилизации – способность формировать большие межэтнические синтезы – стала ее ответом на вызов равнинного евразийского пространства. В таком пространстве негде спрятаться и изолироваться, следовательно, должно научиться дружно жить вместе. Но сегодня весь мир становится «равнинным» – то есть глобальным и взаимозависимым. В нем тоже невозможно спрятаться, создавая неуязвимые анклавы для избранных. Поэтому безответственное разрушение больших суперэтнических синтезов и заигрывание с племенными богами ради так называемых «стратегических целей» по большому счету следует оценить как стратегию самоубийства. Но единые большие пространства следует отстаивать как общецивилизационное достояние не только потому, что они – условия межэтнического мира. Они являются и условиями развития.

Современная культурология различает великие письменные традиции (источниками которых являются великие Книги мировых религий) и малые, этнические. Малые поддерживают укорененность и идентичность, но развитие обеспечивают только большие традиции. Разрушение СССР стало разрушением большой цивилизационной традиции, формировавшейся в течение нескольких столетий на основе суперэтнического синтеза, в пользу традиций малых. Интеллигенция практически всех республик бывшего СССР ощутила это на себе как натиск варваризации и провинциализации. Отныне большие интеллектуальные, научные, артистические карьеры стали почти невозможными. Властные политические элиты выиграли – суверенитет сделал их «первыми лицами», но интеллектуальные элиты в целом, несомненно, проиграли. Между тем все цивилизации ставили духовную элиту выше политической, духовную власть (Церковь) – выше власти князя. Если государство разрушено, но Церковь устояла – цивилизация возродится. Если разрушена Церковь – надежды нет. Великие интеллектуальные школы – это церкви современного мира. Их разрушение в угоду честолюбию соискателей новой племенной власти – преступление против цивилизации. Только в единых больших пространствах рождаются большие формационные идеи, дающие веру в будущее. Эта вера для современного человека выполняет основные функции великих мировых религий: возвращает надежду, мобилизует дух, оправдывает жертвенность, придает смысл нормам. Разрушение веры в Историю надо признать новейшей, самой опасной разновидностью пострелигиозного нигилизма. Перефразируя Ф. Достоевского, можно сказать: если будущего нет, то все дозволено.

Разумеется, силам нигилизма можно противопоставить фундаменталистское отступление назад, к вседовлеющей традиционалистской догматике. Именно это и предлагают сегодня некоторые теоретики ислама в России. России не следует откликаться на это приглашение. Не только потому, что фундаменталистский потенциал православия исчерпан уже давно – со времен разгрома старообрядчества. Но в первую очередь потому, что гений России является профетическим, обращенным в будущее, и при этом соборное, универсалистское будущее – для всех, а не для избранных. Собственно, все поражения правящей «либеральной» элиты в России связаны с двумя отступлениями от великой русской идеи: с дискредитацией веры в будущее (в Историю) и с моралью успеха для избранных. Сначала избранной казалась Россия, которая в обход других устремилась в «европейский дом», потом надежды стали возлагаться уже не на всю Россию, а на ее несуществующий «средний класс» и наконец – на ничтожное меньшинство связанных с Западом компрадоров. И по мере того как уменьшалось это чувство единого коллективного будущего, уменьшалось и «пространственное чувство», которое Ф. Ратцель считал главным фактором устойчивости государства. Пространство без Истории, без надежды на большое будущее мгновенно обесценилось в глазах людей – его стало некому защищать.

Современный патриотизм, нравится нам это или нет, является, по существу, не почвенническим, а формационным. Сакрализация пространства осуществляется посредством отождествления его с Великим временем – верой в то, что именно здесь гремят колокола Истории и вершится великое будущее. В США инстинктивно чувствуют это и всячески насаждают и среди собственного населения, и повсюду в мире веру во вселенскую историческую миссию Америки. Те в России, кто сегодня играет на понижение, на «остужение» ее исторического и пространственного чувства, обосновывая свою позицию ссылками на неуместность и неадекватность «мессионистских» притязаний, просто не понимают природы ее пространственно‑временного феномена. Способность России удерживать, организовывать и цивилизовывать пространство прямо связана с напряженностью ее исторической веры в Большое время. Впрочем, вряд ли это является экзотической особенностью одной России. «Пространственное чувство» современного пострелигиозного человека всюду отличается одной особенностью: те или иные регионы мира выстраиваются в иерархию по критерию их временного исторического потенциала. Не случайно борьба между главными геополитическими соперниками современного мира развертывается в виде конкурса проектов постиндустриального будущего.

Тупики «фаустовской культуры»

Свои программы будущего современные цивилизационные регионы записывают на языке великих религиозных традиций. Некогда М. Вебер, связавший капитализм с протестантской этикой, обосновал мировое лидерство протестантского Запада. Вскоре, однако, обнаружилось, что мобилизационную мораль можно сформировать не только на базе протестантской религиозной традиции; как оказалось, конфуцианско‑буддийская традиция способна рождать не менее впечатляющие проекты. Однако если европоцентричной гордыне здесь и дается отпор, то все же довольно ограниченный. Германия и Япония, прежде воплощавшие альтернативу атлантизму, но потерпевшие поражение во Второй мировой войне, взяли экономический реванш, доказав, что они умеют играть по правилам торгово‑рыночной атлантической цивилизации не хуже ортодоксальных атлантистов. Это не было вызовом самой модели, это был вызов в ее рамках. Причем подчеркнем: речь идет не только о Германии, но и о Японии. После буржуазной революции 60‑х годов прошлого века японская элита разделилась на сторонников антизападного азиатского альянса и западников, проповедующих «выход из Азии». После 1945 года западники возобладали, и Япония вошла в число великой западной «семерки».

Что касается стран второго эшелона развития, не подвергшихся американской оккупации, то судьба их наверняка будет иной. В первую очередь это касается Китая. Нет сомнения ни в том, что Китай при любом раскладе сил не будет принят в систему «большого Запада», ни в том, что его элита не станет проводить политику тотальной вестернизации. После того как эта политика обнаружила свои разрушительные внутриполитические и геополитические последствия в России, Китай в этот капкан уже не заманишь. Это означает, что в Дальневосточном регионе намечается многозначительная поляризация двух модернизационных и геополитических стратегий: в рамках послевоенной атлантической модели и в какой‑то новой альтернативной форме. Геостратегам предстоит внести поправку в свою лексику: в частности, понятие «Тихоокеанский регион» предстоит заменить каким‑то новым, отражающим наметившуюся альтернативность японской и китайской моделей. Последняя явно не укладывается в атлантическую парадигму и тем самым представляет особый теоретический и практическо‑политический интерес.

Эти два события – новый модернизационный путь Китая и поражение прозападного курса России, вытесняемой из «европейского дома» в глубь Азии, – заслуживают серьезного осмысления. Проводимая Западом политика раскола единого полиэтнического пространства посредством поощрения «этносуверенитетов», с таким успехом примененная против России, непременно станет применяться и к Китаю. Чем больше усиливается Китай, тем больше у двух сверхдержав – Японии и США – мотивов противостояния ему. У Японии это активизирует политику «выхода из Азии», у США – политику раскола Евразии на сплоченную океаническую систему и на враждебную им и потому дробимую континентальную. Так разделение по линии исторического времени – на модернизацию ортодоксальную, атлантическую, и новую, альтернативную, – может совпасть с классической геополитической дихотомией «хартленд ‑римленд».

Невеликодушное поведение «атлантистов» в отношении России, злоупотребивших ее доверчивостью и загнавших ее в угол, возможно, означает нечто большее, чем своекорыстие и недальновидность западных стратегов. Возможно, оно является симптомом исчерпания дальнейших возможностей атлантического цивилизационного синтеза.

Что касается России, то ей, несомненно, предстоит крутой поворот. В 90‑е годы она вступила с ложным цивилизационным и геополитическим сознанием: устремилась к Западу как раз в тот момент, когда Запад окончательно перестал считать ее своей, западной страной. Наиболее вероятен такой ответ: обретение Россией новой геополитической идентичности как евразийской державы, ищущей союза с Китаем – партнером по хартленду. Однако новое самоопределение основных держав хартленда возможно только на основе нового исторического проекта, касающегося постиндустриального будущего.

Япония вместе с другими азиатскими «тиграми» при всех впечатляющих успехах не вышла за пределы уже заданной атлантической модели и в этом качестве принадлежит прежнему формационному типу технической цивилизации. Нет сомнений в том, что новое геополитическое размежевание римленда и хартленда – Японии и Запада, с одной стороны, Китая и России – с другой – станет фактором ускорения назревшей формационной поляризации. Классическая идеология роста, порожденная Западом и наследованная вестернизированными странами Тихоокеанского региона, по большому счету является уже скомпрометированной. Экологические и моральные тупики «фаустовской культуры», превращающей окружающий мир в объект удовлетворения низменных потребительских притязаний, свидетельствует об исчерпании прометеева порыва Запада. Те, кому предстоит вступать в Большую историю Завтра, уже не могут эпигонски наследовать этот цивилизационный код. Им предстоит или «выйти из истории», или подобрать другие ключи к постиндустриальному будущему.

Восточный сценарий

В контексте долгосрочного прогноза можно сопоставить два формационных варианта – более и менее радикальный. Причем в обоих геополитические и формационно‑цивилизационные критерии оказываются тесно переплетенными.

Дело в том, что если в самом деле исходить из постулата, что в поздний час планетарной человеческой истории, отмеченной роковой чертой эсхатологического глобализма, уже невозможно продолжать на Земле прометееву эпопею, то противостояние западной парадигме со стороны и китайской, и российской (славяно‑православной) цивилизаций выглядит недостаточно радикальным. Как показал опыт «социалистической индустриализации» в обеих странах, они успели заразиться вирусом западного прометеизма, может быть, по причине того, что их великие письменные традиции содержали определенные предпосылки этого. Пожалуй, только индо‑буддийская цивилизация представляет «чистую» альтернативу завоевательно‑преобразовательному этносу прометеевых обществ. Последние последовательно играли на понижение статуса окружающего природного и культурного мира, превращая его просто в объект. В частности, только омертвив природу, западная мысль осуществила переход от традиционной метафизики – к физике, ставшей в свою очередь одним из основных инструментов технологической эпопеи Нового времени.

Индо‑буддийская цивилизация характеризуется прямо противоположным постулатом: она не выделяет человека в качестве господина Вселенной и не выстраивает в космосе управленческих иерархий, мельчайшее насекомое здесь рассматривается в своей неповторимой и окончательной самоценности, сопоставимой с самоценностью других составляющих Великого Живого Космоса. Если предположить, что путь от индустриального к постиндустриальному обществу лежит не через очередную НТР – новый этап инструментально‑завоевательной стратегии прометеева человека, а через новую реформацию, неизбежную ввиду опасности окончательного разрушения и внешнего, природного, и внутреннего, духовного, мира, то черпать новую премудрость, касающуюся новых принципов жизнестроения, придется у великой индо‑буддийской традиции.

Эта радикализация цивилизационного поворота может совпасть с радикализацией глобальных геополитических оппозиций. Сегодня Запад все более активно разыгрывает против России «мусульманскую карту». Настораживает постоянство, с которым он использует Турцию против греко‑православной цивилизации. Если сопоставить атаку крестоносцев на Византию с последующей атакой на нее турок, превративших Константинополь в Стамбул, то самым удивительным будет то, что мусульмане для Запада оказались предпочтительнее православных – сначала греков, затем славян.

Основные цивилизационные коды современного мира еще не являются до конца разгаданными и проявленными. В частности, не совсем ясно, стоят ли за союзом Запада с мусульманами, направленным против России и Индии (а завтра, может быть, и против Китая), одни только конъюнктурные геополитические соображения, или мы имеем дело с таинственной близостью некоторых составляющих цивилизационного генотипа. Не является ли, например, мусульманский религиозный милитаризм (война с «неверными»), по сути, родственным завоевательному этосу «фаустовской культуры», склонной рассматривать окружающее природное и инокультурное пространство как ничего не значащую пустоту, которую предстоит заполнить?

Каждая из великих цивилизационных традиций является многовариантной, что совпадает с многовариантностью самой человеческой истории. Последняя и является той герменевтикой, которая интерпретирует тексты мировых культур, нередко выстраивая их в новую, неожиданную ценностную смысловую систему. Нам не дано тягаться с этой герменевтикой. Но в данном случае можно себе представить, что геостратегическая игра Запада, связанная с использованием «мусульманской карты», означает большее, чем в нее вкладывают нынешние игроки. Возможно, что она нам обещает новую биполярную структуру мира, включающую на одной стороне Запад и мусульманский мир, на другой – Индию, Китай и Россию.

Правда, в отношении мусульманского мира возможно одно уточнение. И с учетом нынешних геополитических противостояний, и с учетом глубинных архетипов культуры внутри мусульманского мира особняком стоят Иран и такие примыкающие к нему анклавы мусульманской цивилизационной системы, как таджикский, пуштунский и курдский. Среди всех мусульманских стран Исламская Республика Иран занимает наиболее последовательную антиамериканскую позицию. Она же, с теми или иными оговорками, занимает «пророссийскую» позицию в тех конфликтах построссийского пространства, где возникает враждебный России призрак пантюркизма. Видимо, тюркский фронт вокруг и тюркский сепаратизм внутри беспокоят Иран не меньше, чем современную Россию. Это может послужить в будущем базой для геостратегического союзничества двух стран.

В рамках восточного сценария для России союзничество с Ираном оправдано и в глубоком мироустроительном смысле. Глубоко проникшая в культурную память Ирана реформа Заратуштры была направлена, с одной стороны, на изгнание из индо‑иранского пантеона свирепых богов касты воинов, а с другой – на устранение алчных и низменных «потребительских» культов аграриев. Как пишет Ж. Дюмезиль, «боги... которые защищали образ жизни, идеалы иные, несходные и потому угрожающие реформе, – идеалы военной аристократии, буйной и свирепой, или крестьянства, алчного и низменного, эти боги были отброшены, приговорены, пригвождены к позорному столбу: они стали типичными образами дэвов, которые, сохранив индо‑иранское название бога (вед. deva), приобрели ранг и роль демонов»*.

* Дюмезиль Ж. Верховные боги индоевропейцев. М.: Наука, 1986. С. 32.

Таким образом, выделение индо‑иранцев среди мусульманского мира связано не только с их этнической принадлежностью, но и с глубинными архетипами культуры, несомненно, влияющими на современные линии и тенденции сближения и размежевания.

Все это, разумеется, относится к сфере «абстрактно возможного» – тех далеких альтернатив и поворотов истории, которые только просматриваются в рамках возможного долгосрочного восточного сценария для России.

Центральноевропейский сценарий

Россия, как страна с многозначным цивилизационным кодом, может развернуть свой геополитический потенциал не только на Восток, но и на Запад. В случае если Китай намерен будет изолироваться в рамках системы «большой китайской экономики» и не склонится к большой евразийской коалиции, России, может быть, придется сориентироваться в альтернативном направлении. Важно только понять, что следующая фаза ее возможной европейской политики не будет иметь ничего общего с нынешним эпигонским атлантизмом.

В Европе намечается новый расклад геополитических сил, связанный с объединением Германии. Это объединение, бесспорно, представляет собой вызов сложившейся после 1945 года атлантической системе. Новый феномен Центральной Европы, кристаллизующейся вокруг Германии, означает не только демонтаж прежней системы Восточной Европы и Евроазиатского блока, некогда контролируемого СССР, но и демонтаж атлантической системы. Единое атлантическое пространство, формируемое под эгидой США, выполняло важные оборонно‑стратегические функции, но цена полученных таким образом гарантий для европейцев была очень велика. Континентальной Европе угрожает растворение в англо‑американской системе, утрата многообразия и культурной самобытности. В целом это снижает качество европейских решений, предлагаемых миру.

Наиболее разительный пример – продвижение НАТО на Восток. В перспективе оно не менее опасно для Европы, чем для России. Расширение НАТО, по сути, является процессом закрепления американизации Европы. В долгосрочной перспективе это не усиливает, а ослабляет статус Запада в мире, ибо уменьшает гибкость и разнообразие его стратегий.

Реконструкция Центральной Европы, утраченной после 1945 года, дает шанс восстановить внутреннее разнообразие Запада и отстоять самобытность Европы. Сам процесс такой реконструкции не может не принимать характера альтернативы американизму. Эта альтернатива может облекаться в более или менее явные формы, но сама по себе она несомненна.

Какие же идеи могут лечь в основу центральноевропейской альтернативы атлантизму?

Во‑первых, это континентальная идея. Идентичность Германии как континентальной страны, входящей в состав евразийского хартленда, содержит большой геополитический потенциал. Железный занавес изолировал Германию вместе с остальной частью Западной Европы от континентальной Евразии, контролируемой СССР. Это не только ослабляло идентичность Германии как участника системы хартленда, но и порождало у нее беззаботность по поводу судьбы евразийского континента.

Теперь, когда Германия заново выстраивает свою идентичность в качестве центральноевропейской страны, отличной от стран атлантической системы, ее геополитическое сознание не может не открывать для себя ближние и дальние проблемы Евразии. И самая главная среди них – это отношения с Россией как другим участником системы хартленда. Германии предстоит осознать жесткость мироустроительной дилеммы: либо она строит хартленд вместе с Россией, либо Россия будет его строить с Китаем в какой‑то альтернативной форме. До распада СССР и объединения Германии последняя представляла геополитическую мощь при слабо выраженной геополитической воле. С реконструкцией Центральной Европы от геополитических дилемм уходить уже нельзя.

Наряду с континентальной идеей как чисто геополитической активизируется и европейская культурная идея. Американизм в его позднелиберальной форме проявляет враждебность культурной идее по разным основаниям. Во‑первых, по причине своего экономикоцентризма и рыночного редукционизма: система рынка трактуется как самодостаточная, в своем развитии снимающая социальные и культурные проблемы. Во‑вторых, культура находится на подозрении, поскольку по своим смыслам она враждебна духу коммерции и предпринимательства.

Поэтому весьма вероятно, что центральноевропейская альтернатива американизму со временем примет характер не только геополитического дистанцирования, но и культурного бунта.

Славянство в «европейском доме»

Отдельный вопрос – о роли славянства в Центральной Европе. С исчезновением Восточной Европы большинство славянских стран утратило свою специфическую культурную и геополитическую нишу. Система, созданная СССР после 1945 года, была неприемлемой по многим очевидным соображениям, но нельзя игнорировать тот факт, что в этническом и социокультурном отношении костяком этой системы был славянский элемент. Сегодня, уходя из скомпрометированной тоталитаризмом Восточной Европы в Центральную, славянские народы должны отдавать себе отчет в том, что их цивилизационный и культурный статус меняется. Если Восточная Европа была преимущественно системой славянской гегемонии, то Центральная – германской. Народы, входящие туда сейчас, ожидает статус маргиналов. Это уже сегодня почувствовали и поляки, и чехи, и словаки, не говоря уже о народах бывшей Югославии. В рамках «социалистического лагеря» поляки и чехи играли роль «референтной группы», а Варшава и Прага воспринимались евразийским населением, живущим за железным занавесом, как центры европеизма, как «наш собственный Париж». Уйдя на Запад, эти народы из культурных лидеров превращаются в славянских маргиналов романо‑германской системы, а их столицы – в малопочитаемую европейскую провинцию.

Прагматически ориентированному мышлению может представляться, что этнокультурный статус народов – малозначащая величина по сравнению с экономическими приобретениями и приобщением к Риму современного мира – Западу. Но исторический опыт, в том числе и самый современный, показывает, что утрата высокого этнокультурного статуса для народа, меняющего геополитическую и цивилизационную нишу, – фактор серьезного риска. При крутых поворотах истории в первую очередь жертвуют маргиналами.

Можно ли уменьшить риск для славянских народов, ушедших в Центральную Европу? В долгосрочном плане смысл этого вопроса расшифровывается на языке теории обмена: что могут дать славяне Центральной Европе и что она, в свою очередь, может дать им. В условиях водораздела между Западной и Восточной Европой, углубленного биполярной структурой мира, Запад в целом и Западная Европа в частности определялись как романо‑германский мир. Славянство явно недостаточно участвовало в формировании облика Западной Европы. С этим можно было примириться в условиях, когда у славянства была своя геополитическая ниша, свой «цивилизационный дом». Но с уходом в Центральную Европу перед славянством встает задача обжить новый дом, освоить его не на началах культурного капитулянства и эпигонства, а на партнерской, творческой, соучредительной основе.

Без нового автономного звена в лице Центральной Европы у славянства никаких шансов на это не останется – их уделом будет растворение и ассимиляция. Поэтому славянство кровно заинтересовано в становлении автономной, не растворенной в атлантизме Центральной Европы. Разумеется, при одном условии: если американская гегемония не будет заменена другой – германской. И здесь следует подчеркнуть: чем выше шансы на партнерство Германии и России как ведущих держав хартленда, тем более высоким и защищенным будет статус славянства в Центральной Европе.

Сегодня многие народы бывшей Восточной Европы, травмированные опытом тоталитаризма, стремятся дистанцироваться от России и даже вступить в НАТО, рассматривая этот шаг как гарантию от российской «непредсказуемости». Но, во‑первых, непредсказуемость России резко возрастет, если ее вытолкнут из системы европейской безопасности и загонят в угол. Пример Германии, обделенной и обиженной Версалем, дает здесь достаточную пищу для размышлений; во‑вторых, если Россия в самом деле окажется либо вконец ослабленной, либо, обескураженная бесцеремонностью европейцев, устремится на Восток, к Китаю, то над славянами Центральной Европы нависнет тень германской гегемонии. Разумеется, можно дискутировать, насколько германская гегемония предпочтительнее прежней, советской. Но все же наиболее бесспорным будет вывод о том, что лучше обойтись без всякой гегемонии, нейтрализовав ее системой «сдержек и противовесов». Сегодня в рамках большой европейской системы роль противовеса, кроме России, сыграть некому. Поэтому объективно, в плане долгосрочных интересов, западное славянство заинтересовано в сильной, авторитетной России, сохраняющей активное участие в европейских делах.

Остановимся теперь на вопросе о том, почему сама Европа заинтересована в активизации роли славянства в рамках центральноевропейской системы. Во‑первых, потому, что без славянства центральноевропейская культурная альтернатива американизму по‑настоящему не состоится. Если сравнить Германию до процесса американизации и после, то можно сделать вывод, что образ этой страны как одного из культурных лидеров Запада существенно померк. Экономикоцентризм, насаждаемый контролируемой США атлантической системой, существенно ослабляет культурную мотивацию народов и в целом занижает статус духовной культуры и роль культурного творчества. Когда‑то, в первой половине XIX века, немецкая романтическая реакция на одномерность Просвещения способствовала сохранению культурного многообразия Запада и его творческого потенциала. Сегодня натиск экономикоцентризма и коммерциализации готовит своеобразную реакцию неоромантизма в культуре, если последняя в целом еще сохранила способность сопротивляться. Но источники этого неоромантизма, как нам кажется, уже высохли на Западе. Если новому культурному ренессансу в постатлантической Европе в самом деле суждено состояться, то весьма вероятно, что его центр сместится на Восток, к славянскому ареалу. Возможно, мы будем иметь своего рода встречное движение: политическая активность прежнего восточноевропейского ареала сместится на Запад, а культурная – на Восток, где еще сохранились очаги культурной самобытности.

Проблема культурного сдвига в целом упирается в проблему современного формационного сдвига. Иными словами, вопрос о статусе духовной культуры, о соотношении экономикоцентризма и культуроцентризма связан с вопросом о природе постиндустриального общества. Современная американизированная версия либерализма с экономическим уклоном заставляет думать, что законной альтернативы экономикоцентризму сегодня вообще быть не может, а любой вызов ему автоматически зачисляется в разряд ретроградного доэкономического традиционализма. Между тем во всех развитых странах успел заявить о себе так называемый постэкономический человек, структура потребностей и мотиваций которого заведомо выходит за рамки экономикоцентризма. Причем по всем основным критериям его нельзя причислить к маргинальной субкультуре. Постэкономическую систему ценностей демонстрируют люди, которые по уровню своего образования, профессиональной принадлежности, социокультурной активности, показателям урбанизации принадлежат к более высокому слою, чем воспеваемые либералами экономикоцентристы. Демонтировать эту культурную формацию и поддерживающую ее инфраструктуру – систему образования, культуры, науки – под предлогом их «нерентабельности» значит ликвидировать потенциал прорыва в постиндустриальное общество.

Сегодня геополитические и политические приоритеты, идеологически оформленные в концепцию перехода от тоталитаризма к демократии, оттеснили в конечном счете более важные формационные вопросы, касающиеся условий вхождения народов в постиндустриальное будущее. Эйфория освобождения от тоталитаризма мешает осмыслить такие важнейшие проблемы, как общее падение уровня жизни и катастрофическое ухудшение ее качества в регионах, уступленных державам‑победительницам в холодной войне. Формальная, или политическая, демократия взяла реванш над социальной демократией. Началась стремительная архаизация социальных отношений на предприятиях. Под предлогом борьбы с антиэкономикой проводится демонтаж систем социальной защиты, а предприятия утрачивают характер социального института, превращаясь в машину по извлечению прибыли. Тем самым ставятся под угрозу человеческие предпосылки прорыва в постиндустриальное общество.

Большая социальная идея – вот что может привнести славянство в систему нового европеизма, тем самым сбалансировав опасный крен европейской культуры, наметившийся сегодня. Победа «капитализма над социализмом» не должна стать поражением большой социальной идеи, без которой цивилизации не удастся воспрепятствовать опаснейшим тенденциям социал‑дарвинизма и человеческой деградации.

Южный сценарий

При сопоставлении западного и южного сценариев бросается в глаза одно существенное отличие. Партнерство России с западным, в том числе и центральноевропейским, миром основывается на признании приоритетности принципа развития. Российская альтернатива общезападной, а центральноевропейская – атлантической развертываются в рамках этого принципа. Например, если атлантическая система склонна воспроизводить техноцентризм и определяет переход к будущему постиндустриальному обществу как новый виток НТР, то российская и центральноевропейская системы могут сделать акцент на стратегии развития человеческого фактора и сдвиге в области системы ценностей.

Что же касается поисков взаимодействия российской геополитической системы с мусульманским миром, то сотрудничество здесь возможно на основе решения другой проблемы, доведенной до крайности ХХ веком: проблемы нигилизма. Нигилизм – косвенный результат посттрадиционалистского принципа развития. Все, что служит эмансипации личности, будоражит воображение и снимает запреты, высвобождая вулканическую энергию «прометеева человека», способно оборачиваться и другой стороной: разрушением духовных, нравственных скреп общества, вакханалией вседозволенности.

Сегодня разрушение тысячелетней нравственной традиции, заложенной еще в «свое время» зарождения великих мировых религий, расшатывание и даже развенчание нравственных норм достигло таких масштабов, что мы вправе говорить об еще одной глобальной проблеме человечества. Предельным вариантом ответа на эту проблему и стал мусульманский фундаментализм.

У нас его трактуют как чисто политический феномен. Но изначально фундаментализм есть попытка добраться, через пласты наслоений и домыслов, до несомненных и незыблемых основ нравственной жизни, заложенных в текстах Великой книги. Но когда в контексте этой проблемы задаются вопросом о том, а кто же предельно расшатал мир, внес в структуру духовного космоса вирус неустойчивости, ответ мусульман гласит: это сделал западный «прометеев человек».

Безусловно, фундаменталистских критиков Запада можно упрекнуть в односторонности: они забывают, что мир обязан западной цивилизации не только глобальными рисками, но и выдающимися достижениями, такими, как высокоэффективная экономика, политическая демократия, точное научное знание. В той мере, в какой мусульманский фундаментализм упрямо игнорирует это, с порога отвергая Современность, взаимодействие с ним вряд ли возможно. Но там, где он настаивает на остроте проблем духовной и нравственной нестабильности, на необходимости укротить демонов нигилизма, взаимодействие не только возможно, но и необходимо.

Представляется, что наше православие дает России серьезные шансы для установления творческих контактов с мусульманским типом духовности. Российская, православно‑византийская по истокам культура является, как и исламская, преимущественно этикоцентричной. В ней меньше индивидуалистического своеволия, чем у западной культуры. Не случайно православие переводится как «ортодоксия», и именно в таком смысле оно воспринимается на Западе.

Во всяком случае, именно на территории России произошел факт всемирно‑исторического значения: появление цивилизационной и геополитической системы, являющейся продуктом совместного творчества христиан и мусульман. Нигде в мире столь устойчивых синтезов подобного типа не было достигнуто!

Большое значение здесь, вероятно, имела и двойственность глубинного культурного архетипа России. Московия до своей встречи с Западом, до петровского культурного переворота, несомненно, была консервативной, авторитарно‑патриархальной страной. Последнее определение означает, что в ее культуре доминировал «запретительный» образ отца – носителя строгих норм и нерассуждающей дисциплины. Однако изучение главного русского мифа – а национальный миф есть исповедь о самом сокровенном – свидетельствует, что любимцем у нас все‑таки выступает не отец, а младший брат – смелый похититель удачи. Это он, непослушный Иванушка‑дурачок, а не более добродетельные старшие братья добыл коня, невесту и царство. Символ коня здесь самый многозначительный. Как показал Я. Пропп, опираясь на исследования Ж. Дюмезиля, младший брат олицетворял одну из фигур индо‑европейской триады – воина‑всадника. Старшие фигуры – жрец и пахарь – представляли консервативное начало, опору порядка. Младший сын, добывающий коня, – это не только олицетворение кочевнической удали, он в чем‑то сродни западному «прометееву человеку» – похитителю огня. Возможно, он и воплощает прометеево начало в его евразийском варианте. В цивилизационном и геополитическом смысле образ младшего брата не менее знаменателен: возможно, он является залогом творческого взаимодействия русской культуры с культурой тюрко‑мусульманской.

На просторах Евразии случилось то, что до этого прежде не случалось в истории: интеграция номадического элемента в оседлую цивилизацию не на основе капитуляции этого элемента, а на основе диалога и частичной социокультурной реабилитации.

Сегодня разрушение славяно‑тюркского цивилизационного синтеза снова высвобождает опасную энергию неинтегрированного кочевнического начала – экспроприаторской «удали» многочисленных соискателей легкого обогащения на путях набега, захвата и разбоя. Создание криминального квазигосударства на Кавказе – только крайний пример этой тенденции. Но и в самой формации «новых русских» проявляются черты этого номадического начала, ускользнувшего и от государственного присмотра, и от нравственных социокультурных норм. Это высвобождение номадических элементов из того связанного состояния, в котором они пребывали в составе российской (евразийской) цивилизации, способно наводнить мир маргиналами и нешуточным образом повлиять на судьбу норм в современной культуре.

В условиях очевидного банкротства западнической модернизации, основанной на модели «догоняющего развития», перед славянскими и тюрко‑мусульманскими народами постсоветского пространства встает одна и та же дилемма. Можно пойти по пути фундаменталистского обуздания сил нигилизма, мобилизовав для этого патриархальный архетип отца, особо сильный в мусульманской культуре, но не чуждый и православию. Это было бы чревато возрождением теократической утопии с последующим ее воплощением в режимах типа Хомейни в Иране. Это можно интерпретировать как доведенную до крайнего предела утопию стабильности.

Но можно мобилизовать противоположную идею формационного рывка в ее радикализированном варианте «опережающего развития». Здесь, несомненно, пригодится архетип младшего брата. Младший брат органически не способен следовать модели догоняющего развития – педантичное ученичество и путь медленных приобретений ему органически чужды. Здесь кроется социокультурная предпосылка для формационного скачка, перепрыгивания через этапы, устремления в постиндустриальное будущее, не дожидаясь законченного развертывания индустриальной эпопеи.

Безусловно, предостережение современной либеральной мысли по поводу утопий «больших скачков» и опережающих стратегий заслуживает внимания. Но не меньшего внимания заслуживает, на наш взгляд, и критика теории догоняющего развития. Во‑первых, эта теория предлагает народам следовать европейским моделям модернизации, не доказав, насколько они обоснованны культурологически, то есть способны вписываться в культурный код незападных цивилизаций. Во‑вторых, европейские модели всерьез затрагивают достоинство незападных народов, ставя их в положение пассивных адептов, обучаемых и воспитываемых. Парадокс прорыва как раз и связан с тем, что для него требуются не малые, а большие цели, не рабское подражание, а свободное творчество. Малыми целями нельзя воодушевить народы. Может быть, главный морально‑психологический изъян теории догоняющего развития и состоит в навязывании народам заниженных самооценок, что больше способствует демобилизации и деморализации, чем необходимому подъему духа. Наконец, теория догоняющего развития игнорирует главное: моральную устарелость той модели технического развития, которая в свое время обеспечила Западу мощный рывок, но сегодня ведет весь мир к тотальной экологической катастрофе.

В этих условиях утопией является не столько опережающее развитие, сколько догоняющее развитие, поскольку уже доказано, что распространение западных стандартов на весь мир в принципе невозможно из‑за экологических перегрузок планеты. Требуется, следовательно, не экстенсивное развертывание западной модели, а нахождение качественно иного способа жизнестроения.

Это и является истинной проблемой современной теории постиндустриализма.

Если еще раз соотнести цивилизационные сдвиги с геополитическими, то можно сказать: чем выше будет влияние России на мусульманские регионы постсоветского пространства, тем выше вероятность того, что и Россия, и исламские регионы ближнего зарубежья выберут не фундаменталистский путь в прошлое, а постиндустриальную альтернативную модель, способную участвовать в конкурсе проектов общечеловеческого будущего.

В плане возможной реинтеграции России с Центральной Азией и мусульманскими регионами Закавказья можно выделить своего рода программу‑максимум и программу‑минимум. Последняя может начаться на основе «финляндизации» этих регионов: они сохраняют полную государственную самостоятельность во всем, кроме некоторых элементов внешней политики. Россия наделяется правом вето на те их решения и инициативы, которые могут вступать в противоречие с ее геополитическими интересами.

Следующий вариант (этап) – «китайская модель для Гонконга»: одно государство – разные системы. Она предполагает невмешательство России в социальный, религиозный и культурно‑бытовой уклад мусульманских народов, притом что государственно‑политическое макропространство становится единым. Собственно, такой вариант был уже апробирован российской империей при присоединении Бухары и Самарканда. Нынешние режимы Центральной Азии и мусульманских регионов Закавказья являются промежуточными, переходными. Им неминуемо предстоит либо эволюция в сторону России – и тогда будут укрепляться просвещенческие, светско‑урбанистические компоненты их жизни, необходимые для развития, либо упрочение антироссийского вектора – и тогда эти режимы ждет замена на откровенно фундаменталистскую, теократическую модель. Если возобладает логика антироссийского дистанцирования и противоборства, лидеры новых мусульманских государств, скорее всего, будут объявлены «недостаточно правоверными», соглашательскими, компрадорскими. На смену им придет оппозиция из разряда «непримиримых».

Но ввиду этого же обстоятельства разыгрывание «мусульманской карты» против России также может иметь весьма печальные перспективы. Например, наметившаяся ось Киев – Тбилиси – Баку – Ташкент в первую очередь небезопасна для Тбилиси. Стоит Грузии лишиться российских гарантий, как ее положение в Закавказском регионе сразу же серьезно осложнится. А учитывая логику мусульманской радикализации режимов, уходящих в сторону от России, можно сказать: уже в следующем политическом поколении (через 15‑20 лет) немусульманским государствам, соседствующим с мусульманскими, придется иметь дело с режимами, которые будут вести себя действительно непредсказуемо.

Следует прямо сказать: сегодня в масштабах Евразии решается судьба светской, просвещенческой культуры и связанных с ней институтов и образа жизни, создававшихся при содействии России в течение нескольких столетий. Многие народы под воздействием националистических элит и западного подстрекательства уходят от России под предлогом ухода от тоталитаризма. На самом деле они, по всей видимости, уходят в новый тоталитаризм, способный искоренить или подавить все обретения европеизма, связанные с российским Просвещением. В мягких вариантах это может обернуться провинциализацией и архаизацией, в жестких – физическим истреблением интеллектуальных элит, которые будут взяты на подозрение по причине их неготовности или непригодности к «священной войне» Востока против Запада.

Вне поля воздействия российской просвещенческой ауры единственной альтернативой мусульманскому экстремизму является режим военной диктатуры. Гражданские режимы окажутся слишком слабыми, рыхлыми и «негероическими», чтобы противостоять мусульманскому натиску. Убедительный пример этого дает история Турции, Египта, Алжира и других мусульманских государств. Чтобы не стать тоталитарно‑теократическими, им приходится периодически отдаваться во власть военных диктатур. Военно‑авторитарная, националистическая модель становится альтернативой тоталитарно‑теократической, способной смести все обретения модернизации. В пространстве российской цивилизации от этого инфернального цикла: «военная диктатура – теократическое умопомешательство – новая диктатура» мусульманские народы спасал только центр.

Всякие центробежные тенденции усиливают риск возвращения к этой трагической цикличности.

 

***

 

Повторимся: судьбы европеизма и его ареал в современном мире в значительной степени связаны с судьбами России. Если не давать европеизму догматических истолкований, не отождествлять его с атлантизмом, американизмом или романо‑германским началом в целом, а подходить к нему по большому счету – неминуемо приходишь к выводу, что сохранение глобального цивилизационного и геополитического баланса между Востоком и Западом по‑прежнему зависит от России. Сильная Россия при любых перипетиях ее политики будет держать факел Просвещения в Евразии. Ослабление и тем более утрата России в качестве политического субъекта мирового класса открывают перспективу прямого столкновения западного, мусульманского и тихоокеанского миров в борьбе за передел ойкумены.

Ревнители «европейски чистых» принципов недолюбливают Россию за эклектическую смешанность ее культурных элементов. Они забывают, что эта смешанность – отчасти стихийная, отчасти сознательная – на самом деле является формой адаптации универсалий европеизма к условиям места и времени. Педантизм «чистых» принципов – плохое подспорье в межкультурной коммуникации, в развернувшемся ныне мировом диалоге цивилизаций. Презумпция доверия к другому опыту и готовность усомниться в своем – давнее свойство российской культуры, которое одновременно является и фактором роста, и фактором риска. Роста – если в России оказываются на месте элиты, по‑сыновьи к ней относящиеся. Тогда самые смелые культурные эксперименты – не помеха устойчивости. Риска – если командные позиции занимают группы, несыновней рукой вырубающие наследие и топчущие святыни.

Сегодня, как и в другие переходные эпохи в России, главное зависит даже не от того, какими конкретно методами осуществляется модернизация, а от того, кем она осуществляется – сыновьями или пасынками России.

 

Читайте также другие статьи Панарина.